Главная Статьи Северин Вундерман. Верю в смерть и налоги
 

ВЕРЮ В СМЕРТЬ И НАЛОГИ

Северин Вундерман Владелец компании Corum — один из дизайнеров, чье творчество определяет и формирует современное часовое искусство. Наши беседы на разные темы продолжаются на выставке в Базеле вот уже четыре года подряд. Перед вами краткий конспект этих разговоров. Вундерман рассказывает о важнейших событиях своей похожей на приключенческий роман жизни и о людях, которые повлияли на его творчество.
Последние 12 лет Северин Вундерман мужественно борется с раком. Всякий раз его пресс-атташе Николь Бауме заранее извиняется, если измученный частыми курсами химиотерапии мэтр вдруг устанет и не сможет найти силы на продолжительную беседу. Но всякий раз Вундерман-старший находит и силы, и время. Вот только если раньше он предпочитал общаться стоя, то сейчас принимает людей, сидя в большом жестком и стильном черном кресле, похожем на трон. Но блеск в глазах, сила рук и голоса прежние.
— Приобретая в 1999 году компанию Corum, вы пообещали, сохранив лучшие традиции, создавать часы инновационные, узнаваемые, принципиально не такие, как у всех...
— А вы хотите сказать, что у меня что-то не получается? (Улыбается.)
— Нет, что вы, наоборот! Хочу только сказать, что если поначалу ваши часы можно было классифицировать как дизайнерские, то сейчас к ним куда больше подходит определение «живописные». Скоро все ваши модели превратятся в уникальные шедевры с вручную расписанными лучшими художниками и мастерами компании Corum циферблатами. Вы намеренно пытаетесь создать новый класс часов-картин?
— Нет. Я просто создаю часы, которые мне нравятся и которые я мечтал создавать всегда. Но ваше сравнение часов с картинами мне нравится, ведь это моя мечта. (Улыбается.)
— В принципе ваше творчество логично и последовательно, ведь вы, насколько я знаю, всю жизнь были тесно связаны с живописью и известны в мире не только как владелец Corum, но и как обладатель крупнейшей коллекции картин Жана Кокто. Почему именно Кокто? Чем он покорил вас?
— Кокто восхищает меня абсолютно всем. Но главное, чем бы он ни занимался — писал романы, стихи или картины, снимал кино или играл роли, сочинял музыку или сценарии, ставил аранжировки для русского балета или театральные пьесы, — всюду достигал великих результатов. Я собираю его картины с 1958 года. Увлекся случайно. Мне тогда было 18 лет, я вернулся из США в Бельгию, был учеником часовщика и получил свою первую заплату — 1700 франков. Шел мимо антикварной лавки и вдруг увидел на витрине рисунок с изображением Жана Маре в фильме «Ужасные дети» (Les enfants terribles). Это был мой любимый фильм. Тогда я еще не знал, что этот фильм снят во многом самим Кокто, по его роману и сценарию. Как выяснилось, он еще и нарисовал серию портретов — известные актеры в главных ролях этого фильма. Я просто поразился, насколько точно передано настроение фильма, во многом совпадавшее тогда с моим мироощущением. Картина стоила 1600 франков, и я тут же купил ее. А потом спустя несколько месяцев я с экскурсией попал в замок XIII века Milly-la-Forret под Парижем. Замок просто восхитил меня, я хотел бы в нем жить. Оказалось, что это замок Жан Кокто купил и долго жил там. В замке я познакомился с Эдуаром Дерми — приемным сыном и наследником Кокто. Мы стали большими друзьями и именно с помощью Эдуара мне удалось приобрести самые интересные работы его отца.
— Подлинные картины Пикассо, Модильяни, Мане, Шагала, Дали и других, которыми украшен в этом году стенд Corum, тоже из вашей коллекции?
— Да, у меня неплохая подборка современной живописи. Я решил ограничиться периодом с 1900-го по 1950-е годы.
— И вы, тем не менее, ставите Кокто выше всех остальных великих художников XX века?
— Да. Кокто и еще ныне здравствующий колумбиец Фернандо Ботеро, на мой взгляд, лучше других выразили дух своего времени. Они — воплощение креативного духа XX века. Их картины — поэтическая пластика. Кроме того, оба создали свой неповторимый авторский стиль. Во всяком случае, я узнаю их стиль мгновенно. Сам Кокто говорил, что его произведения успешны, поскольку, как ему кажется, он старается воспроизводить в своих героях и предметах только те черты, которые придают им уникальность. Стараюсь придавать такие черты своим часам и я. Полностью разделяю также его мнение о времени. Время правит душой, говорил он. Было время, когда я создавал fashion-часы Gucci, а сейчас настало время часов-картин.
— А как вы относитесь к Василию Кандинскому и его последователям?
— Ультрасовременное авангардное искусство — не мой стиль.
— Вы можете назвать себя художником?
— К сожалению, нет. Я преклоняюсь перед ними, но сам, скорее, стилист. Мое творчество эклектично: собираю воедино все лучшее, что подмечено мною у других. А какие именно ингредиенты подмешать в образ тех или иных часов, я решаю с помощью, как говорят англичане, gut feeling, то есть уповая на шестое чувство.
— Вы коллекционируете что-нибудь еще, кроме картин?
— Собираю все вещи, которые мне так или иначе нравятся. Поэтому обожаю бродить по блошиным рынкам всех городов, в которых бываю. Там я и нахожу предметы для своих коллекций, порой очень странные. Например, у меня самая большая в мире коллекция стремянок, потому что, уверен, больше никто их не собирает. Кроме того, у меня несколько сотен старинных тростей, более тысячи английских табакерок Викторианской эпохи. Также собираю интерьерные часы с украшенными разноцветными драгоценными камнями циферблатами. Недавно осматривал их и пришел к выводу, что это собрание вполне можно назвать хорошей коллекцией. В интерьерных часах я решил ограничиться периодом с 1890-х по 1920-е годы.
— Черепа и настоящие кости в витринах стенда Corum и нарисованные — на циферблатах ваших часов... Модели вроде Bubble Lucifer, изображающие дьявола, стрелки — адские трезубцы... Черная кожа ската, которой оклеен павильон, сумеречный свет... Значок с черепом и костями в петлице вашего пиджака... Что это все означает? Что вы атеист или, может быть, сатанист?
— Нет, я не атеист. Я не религиозен, но верю в Бога. Хотя, нет, не верю, а точно знаю, что он есть как воплощение некого всемирного разума. На Земле я верю в самые реальные для каждого человека вещи — смерть и налоги. Я не предсказываю своими часами конец света. Скорее, наоборот. Была такая эпоха Возрождения, которая пришла на смену нескольким векам варварства. В то время людей захватила страсть ко всему необычному, они принялись создавать кунсткамеры
— собрания диковинок. На мой взгляд, в данный момент высокое часовое искусство также переживает Ренессанс, вот я и решил создать коллекцию диковинных часов. Никаким сатанистом я, вопреки слухам, не стал. Просто тема дьявола очень актуальна. Она может нравиться или нет — это дело вкуса. Но она волнует не только меня. Северин Вундерман
— Вы сказали, что верите в смерть. Вы в нее поверили после того, как счастливо избежали свидания с ней как минимум дважды?
— Нет. Просто я знаю, что умру, как и все мы.
— Расскажите, как вам удалось выжить и избежать отправки в концлагерь, когда фашисты оккупировали Бельгию?
— Помогли знакомые. Я укрылся в приюте для слепых детей. Человеческая память щадит нас, полностью стирая детали самых плохих моментов нашей жизни. Я не помню, как именно я спасся. Помню лишь цепочку идущих по длин ному темному коридору друг за другом слепых детей. А во главе цепочки я — как единственный зрячий. Следующее воспоминание — светлые теплые улицы Лос-Анджелеса.
— Поэтому теперь вы главный спонсор Фонда слепых детей и спилберговского антихолокостовского Фонда SHOAH?
— Все, что мы отдаем, непременно возвращается.
— Как вы попали в Лос-Анджелес?
— Туда была вынуждена переехать наша семья. Мама в Бельгии владела и управляла маленькой фабрикой по пошиву перчаток. Пыталась наладить подобный бизнес и в Америке. Она всегда подробно объясняла, что и зачем она делает. Думаю, что мои деловой талант и хватка от нее. После войны мы ненадолго вернулись в Бельгию, но когда мама умерла, меня опять отправили в Америку, где за мной присматривала старшая сестра Белла.
— Поэтому вы так и не закончили школу?
— Я не любил ходить в школу. Мне она казалась пустой тратой времени, которое можно было потратить на более полезные занятия. Я разносил и продавал газеты, работал парковщиком машин в крупных отелях Лос-Анджелеса и для своих лет неплохо зарабатывал.
— А как же вы в итоге стали часовщиком?
— Во многом благодаря отцу. Он был очень творческим человеком и обожал шикарные часы. Поэт и художник, он оставил нашу семью, когда мне было 12, и все время вращался в парижской богеме. Когда я вернулся в Европу, я обожал приезжать к нему в Париж. Он дружил и познакомил меня с Пикассо, Модильяни и Магриттом (Рене Магритт — известный бельгийский художник-сюрреалист. — Прим. авт.). Послевоенный Париж, где люди соскучились по мирной роскошной жизни, отличался потрясающей атмосферой жизнелюбия. Это был праздник каждый день. Этот город зарядил меня энергией на всю жизнь. Окунувшись в парижскую богему, я думал в скучной Бельгии, чем зарабатывать себе на жизнь. Часовой мастер — это была очень престижная профессия в те времена. К тому же мне всегда представлялось, что часовое искусство тесно связано с большим искусством. Я часто вспоминаю отца и до сих руководствуюсь его словами: «Пока пресса и люди обсуждают тебя — значит, ты в порядке и делаешь то, что нужно. Но как только о тебе перестают говорить, это серьезный сигнал — что-то не так».
— Почему в 60-х годах вы снова оказались в Америке?
— В те годы именно Америка, а не едва оправившаяся после войны Европа, считалась мировым центром роскоши и богатой жизни. Я понимал, что работа молодого часовщика в одной из крупных швейцарских компаний будет не очень творческой, и нанялся часовым экспертом в одну небольшую фирму. Мы поставляли богатым американцам эксклюзивные часы таких брэндов, как Cartier, Van Cleef & Arpels, Tiffany. А я, по сути, был обычным сэйлзменом.
— Там вы и познакомились с Гуччи?
— Да. Эта компания также вышла на нас с заказами для ее клиентов. Gucci к тому времени уже превращалась в мировую империю роскоши, и ее глава Альдо Гуччи заказал нам не несколько моделей, а полноценную коллекцию. Помню, босс нашей компании специально прилетел из Парижа и огорчил Гуччи, что не сможет выполнить его заказ, так как в этом случае мы должны были бросить работу с другими брэндами и полностью переключиться на Gucci. Ссориться с великими ювелирно-часовыми домами он не посмел. Тогда я почувствовал, что это мой главный в жизни шанс. Я разработал краткий бизнес-план, пробился на аудиенцию к Альдо Гуччи и рассказал, что и как нужно сделать, чтобы дом Gucci обзавелся собственной часовой линией. Я пообещал, что займусь всем лично. Гуччи одобрил идею, но не сразу понял, почему я не ухожу из его кабинета, чтобы немедленно приняться за дело. Пришлось признаться, что у меня за душой ни гроша.
— И как он на это отреагировал?
— Сначала изумленно посмотрел на меня. Потом расхохотался, достал чековую книжку и протянул мне подписанный чек, сумму в котором я должен был проставить сам. На эти деньги я основал первую собственную фирму Severin Montres, с головой ушел в работу и довольно быстро представил Альдо проект первой коллекции, честно отчитавшись за каждый потраченный цент. Так мы стали не только партнерами, но и друзьями.
— Таким образом, вы стали первым создателем дизайнерских часов и вообще такого понятия, как fashion-брэнд?
— Заметьте, в те времена публика еще не привыкла видеть на циферблатах роскошных часов имя дизайнера. Считалось, что только такие гиганты, как Patek Philippe и Rolex, могут и имеют право создавать новые часы. Поверьте, было очень сложно создать часы, которые были бы, с одной стороны, достойны брэнда Gucci, а с другой, смогли пробить брешь общественного недоверия. Дело было в начале 70-х, и лишь в середине 80-х началась всеобщая мания на дизайнерские имена, которые появились на всем
— от шоколадок до постельного белья. Не люблю громких слов, но нам действительно удалось опередить время.
Severin Montres проделала за 20 с небольшим лет путь от маленького ателье, создавшего совершенно дикую модель красно-зелено-красного цвета в стиле «пожар в джунглях», до компании с ежегодным выпуском более миллиона часов и 4000 точками продаж. Не жалко было в 1997-м расставаться со столь славной и, главное, собственной компанией, да еще и с условием не создавать часов в течение двух лет?
— Нет. И как ни странно, круто изменить жизнь мне помог несчастный случай. В 1994 году врачи обнаружили у меня рак и сказали, что я проживу не больше месяца. Первую неделю я проплакал, вторую ненавидел всех и вся, а потом подумал, что из этого может получиться что-нибудь действительно хорошее. Захотелось создать напоследок что-то более запоминающееся и существенное, чем часы Gucci. И так увлекся, что не заметил, как 12 лет прошло.
— Это и есть главный секрет вашего успеха?
— Знаете, меня часто спрашивают: «В чем секрет вашего успеха?» Меня этот вопрос удивляет. Что же такого загадочного в моем творчестве? Делай то, чего никто никогда не делал. Делай все, как в последний раз — вот и весь мой секрет. Всегда стараюсь работать с полной отдачей. Как я уже сказал: все, что ты отдал в этой жизни, непременно вернется. В конце концов, ради чего же тогда мне было суждено выжить?
— Чтобы вы назвали главным достижением своей жизни?
— Еще один дурацкий, в смысле нелюбимый мною вопрос. Это и дети, а их у меня четверо, и то, что я еще в конце концов жив. И то, что я делаю часы, причем уже не для какого-нибудь брэнда, а в первую очередь для себя. Я делаю часы, которые могу с полным на то основанием и чистой совестью назвать МОИМИ. Тоже, на мой взгляд, достижение...
— Три года тому назад вы сказали, что Россия — единственная страна, где ваши часы продает дилер, а не вы сами. Пообещали непременно изучить нашу страну, чтобы создавать часы специально для русских людей, как сейчас вы этого делаете для японцев, китайцев, индийцев, американцев... Не удалось?
— К сожалению, нет. И, наверное, уже не успею. Но если верить цифрам, Россия — развитая европейская страна, где любят, высоко ценят и хорошо понимают Haute Horlogerie. И не беспокойтесь, ваш рынок в надежных руках моего сына Майкла. В некоторых вещах он понимает больше меня. Поэтому именно он, а не я с 2004 года — президент Corum.


© Мои часы №4, 2006


СМИ о нас
Пресса о нас
Мы в сети

«Пробная» работа на звание часового мастера «Желающий получить звание мастера, представляет цеховой управе пробную работу. Управа, призвав в качестве экспертов присяжных мастеров или же, если нет присяжных, то вообще лучших мастеров цеха, назначает желающему получить звание мастера испытание и свидетельствует представленную им пробную работу. Затем, признав его достойным звания мастера, представляет общей ремесленной управе о выдаче ему аттестата».
Три поколения, два названия История швейцарского Дома Montres Charmex началась в последние годы XIX века.
"Востоку" - 60! В июле этого года Чистопольский часовой завод "Восток" отметил свое 60-летие. Юбилей, как известно, дело серьезное. Это не только праздник, а еще и повод оглянуться назад, поговорить о сегодняшних проблемах и обязательно - о планах на будущее.
Выбор блондинок Я не испытываю проблем с выбором часов: стоит мне надеть какие-нибудь часы на руку, я сразу чувствую, мое это или нет.
© 2007 «TimeWay»